Впервые за пять с лишним лет Софья Сапега дала большое интервью и рассказала «Зеркалу» свою версию истории с посадкой самолета Ryanair и того, что было дальше. В первой части она делилась воспоминаниями о дне, когда борт вынудили приземлиться в Минске, о том, как вел себя Протасевич, как силовики жили с ней и Романом в одной квартире. Сегодня мы публикуем вторую часть интервью — о попытке суицида Софьи, закрытом суде, колонии и истории их знакомства с Протасевичем.
Перед интервью Софья сразу отметила, что не будет рассказывать об обстоятельствах своего помилования, так как это было негласным соглашением для ее освобождения. Также не будет раскрывать многие детали посадки самолета и допросов, так как это может навредить ее близким.
— Я могу рассказать о себе все, но семья из-за этого не должна испытывать дискомфорт или снова пострадать, — отметила Сапега перед началом беседы.
«В тот день напряжение, бессилие и ощущение предательства окончательно сорвали мне психику»
— Каково было жить с силовиками в одной квартире? Вы общались с ними?
— Да. Они посуточно дежурили, а потом менялись. Чаще всего это были одни и те же люди. Одни были более отстраненные, мол, мы выполняем свой долг. А вторые пытались как-то общаться: «Картину рисуешь? Дай посмотрю». В какой-то момент я уже не воспринимала их как врагов, мы просто по разные стороны баррикад. Но и сотрудники «Альфы» — это не сотрудники ГУБОПиКа: они вели себя гораздо более профессионально и вежливо.
— Как проходили ваши дни под домашним арестом? Родители могли вас навещать?
— Родители могли со мной видеться, но только по согласованию со следователем. А следовательница, в свою очередь, придерживалась указаний КГБ. Это была женщина — имя я уже не помню. Зато хорошо помню ее наращенные ресницы-бабочки (смеется).
В целом жизнь под домашним арестом была довольно однообразной. Роману запрещали выходить на улицу, потому что его лицо было гораздо более узнаваемым, чем мое. А я могла раз в день выходить под охраной в магазин и просто прогуляться вокруг дома.
Нам тогда еще разрешали пить алкоголь, и мы периодически использовали его как способ хоть ненадолго сбежать от реальности. Я не могла принимать антидепрессанты и успокоительные, ходить к психологу, открыто разговаривать о том, что со мной происходило. И алкоголь казался нам единственным доступным способом хотя бы на время заглушить мысли. Так мы и жили, стараясь как-то справиться с происходящим. Все это продолжалось, наверное, месяца два-три.
— Постепенно у нас с Романом сильно ухудшились отношения. А потом случилось страшное. Был конец октября. Утро, Роман еще спал, а я проснулась и решила поскроллить Instagram. Взяла его телефон (у нас был один на двоих) — там была открыта его страница, я увидела их переписку с бывшей женой. Читаю, как она отвечает на его сообщения, отправляет ему фотографии нижнего белья, себя, своего тела, — и в голове крутится: «Какого черта ты творишь? Куда мне теперь деваться? Что мне делать? Как ты можешь так меня предавать?» В обычной жизни я бы просто собрала вещи и ушла. Без долгих объяснений и попыток что-то выяснить. Но здесь я в заложниках. У меня не было возможности хлопнуть дверью и оказаться по другую сторону этой истории. По сей день, когда сталкиваюсь с кризисными обстоятельствами, первым делом стараюсь выйти, отойти, отдышаться. Мне нужно физически оказаться за пределами происходящего, чтобы хоть немного прийти в себя. А тогда я была вынуждена оставаться внутри ситуации.
В тот день напряжение, бессилие и ощущение предательства окончательно сорвали мне психику. Повторюсь, я не могла пойти к терапевту, поговорить с мамой, уйти. А уж тем более с Романом — мне мерзко было с ним разговаривать. А спать в одной кровати — отвратительно. Вся эта боль очень сильно начала на меня давить. Я не сдержалась и изрядно выпила, молча, одна, с каменным лицом. Выпила, наверное, может, около двух бутылок вина. Я не хотела больше ничего. Меня предал человек, который должен был быть партнером, мы должны были поддерживать друг друга.
— Вы как-то смогли это обсудить?
— Я допиваю вино на кухне. Он заходит, и я ему говорю: «Почему ты мне не сказал? Зачем ты так со мной поступаешь? Мы же с тобой вместе сидим под арестом. Ну хорошо, разрешилось бы все — и потом бы уже переписывался с бывшей женой. Не надо это делать при мне сейчас». Он пытается отнекиваться и выходит.
Дальше произошла самая большая дикость, которую я никогда не совершала до этого. Было открыто окно (а это шестой этаж). Я в целом боюсь высоты. Сильно. Но тогда было уже настолько плевать, что ничего не имело значения. Я села на подоконник, ноги свесила наружу и была готова прыгать. Не знаю, наверное, можно сказать спасибо людям, которые проходили мимо. Они шли по диагонали в другой двор — мама, папа и ребенок. И я понимаю, что не хочу, чтобы они это видели, чтобы ребенок смотрел, как я падаю. Поэтому ждала, пока они пройдут. А они так очень медленно шли, прямо совсем. И в этот момент меня вытаскивают из окна.
— Кагэбэшники?
— Сначала Роман. Он зашел на кухню, начал орать, и уже тогда прибежали кагэбэшники и втащили меня обратно. Понятно, что они делали это не для меня — спасали, скорее, себя от проблем.
После этой попытки суицида они поняли, что держать со мной рядом Протасевича слишком опасно. Да и он уже сдавал все, что нужно было. Поэтому через неделю меня перевезли в квартиру родителей в Лиде. Их выселили, они жили в доме за городом.
О том, что меня готовят к переезду, я, естественно, ничего не знала. Все это было очень резко. В один день мы сидели, играли в Uno, старались вести себя просто как знакомые, оказавшиеся в одной ловушке. Глупо, не так ли?
В какой-то момент приходит моя следовательница (та самая женщина с ресницами-бабочками) и говорит: «Собирайся». У меня было буквально пятнадцать минут. Мы с Ромой все делали в спешке, поэтому часть вещей так и осталась в той квартире. До сих пор их не нашли, в том числе драгоценности.
В тот же день меня отвезли в Следственный комитет, где я подписала бумаги о переводе. Затем гродненский ОМОН отвез меня в Лиду. Отдельное спасибо моей семье: они все подготовили, обо всем позаботились, даже холодильник набили буквально всем, чем только можно было его заполнить.
Но для меня все это было огромным стрессом. Я ничего не знаю, связи нет, ничего не объясняют. Со мной вообще разговаривают так, будто я не человек, а просто какой-то товар, который нужно перебросить из точки А в точку Б.
С конца октября я жила в Лиде. На прогулку меня по-прежнему выпускали всего на час в день. Со стороны это выглядело довольно абсурдно: я в бронежилете, рядом — женщина и мужчина с пистолетами, чуть поодаль — еще двое сотрудников милиции, а позади — милицейский «бобик». Представляете, какая охрана? Будто я жена президента или особо опасная преступница.
Поначалу думала: «Какой позор!» Тем более что это мой родной двор, улица, где я выросла. Конечно, такая ситуация смущала. Но со временем привыкла и начала воспринимать все это с иронией, почти как шутку.
Новый год я встретила еще в квартире в Лиде. И, несмотря на обстоятельства, мы даже сумели немного создать праздничную атмосферу: я и двое сотрудников накрыли стол, включили новогодние программы. Между нами не было открытой агрессии или неприязни, поэтому вечер прошел довольно спокойно.
Весной меня перевезли в Гродно — там должен был начаться суд. Я жила в служебной квартире местного ОМОНа, сотрудники которого постоянно меня охраняли. Чтобы следить за мной, силовики установили камеру в плинтусе. Но эта затея провалилась. Я знала, где она находится, и из вредности иногда «случайно» попадала в нее метелкой.
«Моя семья заплатила якобы пострадавшим силовикам около 70 тысяч долларов ущерба»
— Судебное заседание было закрытым. Они объясняли почему?
— Официальные причины мне сейчас сложно воспроизвести, но это, похоже, стандарт — слишком интимные подробности о силовиках.
Все заседания продолжались почти месяц: меня каждый день под охраной привозили в Гродненский областной суд. Дело рассматривали судья и народные заседатели. В итоге меня признали виновной по ст. 130 УК (Разжигание социальной вражды и розни), а также ст. 179 УК (Незаконный сбор и распространение сведений о частной жизни).
При этом на суде не было ни одного потерпевшего. Разве что Протасевич появился как свидетель. Позорище.
— Как он себя вел на суде и что вы чувствовали в тот момент, когда он давал показания?
— К тому моменту никакого уважения к нему у меня не сохранилось. Его вызвали в зал суда, я чувствовала, что он нервничает, но продолжает говорить все то, что я и так узнала из тома, посвященного мне. Он даже не осмелился посмотреть на меня. Лишь по окончании допроса мельком взглянул в мою сторону.
При этом силовики заявили гражданские иски о возмещении морального вреда. Я очень благодарна своей семье: именно близкие взяли на себя эту финансовую нагрузку и выплатили по искам около 70 тысяч долларов.
— Была информация, что всего пострадавшими по делу проходили 223 человека, из них 78 нужно было выплатить денежную компенсацию морального вреда.
— Да. Некоторые требования я отклоняла, потому что не обо всех именно я делала посты — мы работали с напарником. На суде доходило до того, что мы разбирали, чей где пост.
— Самый высокопоставленный силовик из вашего списка — это кто?
— Я практически сразу после создания ЧКБ начала вести регионы — Витебск, Гомель — и потом перешла на Брест. В основном иски были от обычных сотрудников ОМОНа, ГАИ и других подразделений — все они якобы очень сильно пострадали, испытывали моральные страдания, желали мне самого строгого наказания.
Самый примечательный момент (и самый обидный, наверное) — это когда показали пост с видео, где сотрудник ГАИ неправомерно себя ведет по отношению к протестующим. И вот он один подал иск на 5000 рублей, хотя его нарушение было явно зафиксировано.
— Во время заседаний приводили примеры, когда после публикации данных в ЧКБ сотрудникам милиции причиняли физический вред?
— Совсем нет. Даже в отличие от «Карателей Беларуси», «Черная книга Беларуси» всегда была нацелена прежде всего на фиксацию и публикацию информации, а не на травлю людей.
«Если когда-либо Сапега придет ко мне домой, у меня рука не дрогнет»
— Вы ожидали, что будет такой большой срок — шесть лет?
— Я уже предполагала это. Для родителей это, конечно, стало неожиданностью. Но сама была в какой-то степени готова к такому исходу. Родители даже собрали мне сумку с вещами и продуктами, пусть и с верой в лучшее.
После суда меня отвезли в Гродненскую тюрьму. Если кому-то интересно, как она устроена, сходите в Лукишскую тюрьму в Вильнюсе — они очень похожи. Затем было Барановичское СИЗО, а оттуда меня этапировали в женскую колонию в Гомеле, на Антошкина.
Сам этап оказался очень тяжелым. В «купе» на пять-шесть человек нас было 12. Ни я, ни родители не понимали, что с собой не нужно брать столько еды, одежды и других вещей. Все это ведь предстояло нести мне самой. В итоге тащила за собой невероятно тяжелые сумки. Когда я впервые оказалась в карантине колонии, меня встретил ДПНК (дежурный помощник начальника колонии. — Прим. ред.). «О-о, мы тебя ждали! Привет, двигаемся!» — сказал он так, будто я приехала не в колонию, а в закрытый летний лагерь для взрослых.
— К вам относились в колонии как-то по-особенному?
— Я была для них персональным врагом, потому что моя работа заключалась в том, чтобы разоблачать их и публиковать информацию об их действиях. Разумеется, им это не нравилось.
Помню эпизод, когда одна из женщин в колонии разговаривала с начальником — тогда им был полковник Денис Толстенков — и попросила за меня: «Не трогайте ее, пожалуйста, она нормально себя ведет». Я действительно старалась вести себя спокойно, скорее даже отстраненно. Не видела смысла лишний раз конфликтовать или что-то кому-то доказывать. Мне нужно было выжить, выйти на свободу и сохранить возможность заниматься чем-то дальше.
Но реакция Толстенкова на эту просьбу была совершенно неожиданной. Он сложил пальцы в форме пистолета, изобразил выстрел и сказал: «Если когда-либо Сапега придет ко мне домой, у меня рука не дрогнет». Я до сих пор не понимаю, зачем мне вообще было бы приходить к нему домой — чай, что ли, пить? Не то чтобы у меня возникало такое желание (смеется). В этом и заключался весь абсурд: подобные высказывания и ситуации постоянно сопровождали меня в колонии.
Еще одним большим разочарованием стало то, насколько сильно там перевернуты привычные человеческие ценности. Все, что на свободе кажется естественным, — любовь, поддержка, объятия, простое человеческое участие, способность отнестись к кому-то с пониманием — в колонии могло стать поводом для наказания. За проявление чувств или близость с другим человеком можно было попасть в ШИЗО. Вышла я, кстати, злостным нарушителем порядка. Тут уже я мамина злостница.
И мне до сих пор трудно осознать этот контраст. Как человек, который отдавал распоряжения, из-за которых людей избивали и мучили, может потом возвращаться домой, обнимать своих близких, целовать их и жить обычной семейной жизнью? Как вообще можно разделять эти две стороны себя — то, что ты делаешь с другими людьми, и то, как ведешь себя с теми, кого любишь? Для меня это совершенно непостижимо.
— Вы попадали в ШИЗО?
— Не была, нет.
— Везло?
— Не везло — боялись.
— Чем вы занимались в колонии?
— Я работала на спецмашине. Заклепки делала, фурнитуру, кнопки, пуговицы и т. д. Спецмашину обычно дают тем, у кого немножечко мозг работает быстрее, психика устойчивее. Но шить тоже там научилась. Наконец-то.
— Каково это — осознавать, что следующие шесть лет проведешь за решеткой в таких условиях?
— Я уже была готова практически ко всему, но все равно не верила, что отсидеть придется весь срок.
И вот наступил тот самый день — 7 июня 2023 года. Меня привели со всеми вещами в так называемое КП, приемный пункт, и говорят: «Ну что, доигралась?» Решила, что собираются этапировать в российскую колонию, потому что подавала запрос на экстрадицию. К тому моменту уже казалось, что терять нечего, поэтому была совершенно отстранена эмоционально от всего происходящего.
Меня еще пытались напугать, говорили, что сейчас отправят в третий отряд. А до этого весь год я провела в девятом — все время, что находилась в колонии, меня держали именно там.
— Что за третий отряд такой и почему им пугали?
— Я не знаю почему, потому что девятый считался самым неприятным, считался пресс-отрядом. Девочки мучили друг друга, пытали практически. Однажды в наш отряд попала девушка с желтой биркой. Она открыто шла против системы: отказывалась работать и в принципе не хотела ни подчиняться, ни принимать установленные правила. За это ей пришлось дорого заплатить. С самого первого дня я попыталась осторожно объяснить ей: «Ты же еще совсем молодая. Пожалуйста, просто переживи это время. У тебя полтора года срока — выйдешь, и все это останется позади. Сможешь жить дальше, заниматься чем захочешь. Только не мучай себя здесь больше, чем необходимо». Но она меня, конечно, не послушала. Она была младше и, видимо, не собиралась мириться с происходящим.
Все закончилось тем, что однажды она при всех, в том числе при тех, кто сотрудничал с администрацией, назвала нашего оперативного сотрудника — тогда это был Александр Кузнецов, надеюсь, что ему там нелегко, — долб***ом и дебилом никчемным. Кто-то из женщин передал ему эти слова. В тот же вечер девушку увели в каптерку (склад для вещей и продуктов от родных) и избили. Я до сих пор помню ее крики.
— Там женщины бьют женщин?
— Да, для меня это тоже стало своего рода шоком. Мне казалось, что если мы все оказались в одной лодке, то должны хотя бы попытаться договориться и научиться сосуществовать, чтобы всем было немного легче. В конце концов, мы же могли постараться сделать свою жизнь там хотя бы относительно комфортной.
У меня никогда не было ощущения, что я чем-то лучше остальных. Я не ходила с короной на голове и не считала себя представительницей какого-то высшего общества среди людей, которых можно было бы назвать отребьем. Я ко всем относилась одинаково, с уважением, и мне казалось, что это вполне естественно. Так и должно было быть. Но нет.
— Вы знали, что за вашей судьбой следит Кремль, а обстоятельства дела — на уровне Лукашенко и Путина?
— Я вообще не знала, что происходит за пределами решетки. Какие процессы идут, кто кому звонит, кто с кем разговаривает.
Однажды сотрудник КГБ обмолвился, мол, представляешь, твою судьбу обсуждают на таком уровне. Но для меня это были просто слова. Одно дело — услышать, что тобой интересуются на уровне Лукашенко и Путина, и совсем другое — понимать, что это действительно что-то меняет. У меня не было никакой возможности проверить эту информацию или увидеть, как она отражается на моей жизни.
Весь мой мир тогда был очень маленьким. По сути, он ограничивался письмами мамы. И даже их у меня в какой-то момент отобрали.
— Как прошел ваш первый день на свободе?
— Достаточно безэмоционально. В тот день Толстенков впервые назвал меня по имени. А не «Сапега», «тварь», «скотина» и другими любимыми словечками, которыми он награждал меня на протяжении всего года в колонии, когда вызывал меня на комиссии по наказаниям. Я понимала, что выйду на свободу, но не чувствовала ни радости, ни эйфории. Внутри была пустота. Просто ждала, когда меня наконец выпустят.
Как оказалось, даже это отчасти превратилось в своеобразное шоу. Девушка выходит на свободу с мертвыми глазами, в простой одежде, пытается разговаривать, пожимать руки, заученно благодарить. Если честно, со стороны это, наверное, выглядело довольно жалко. В тот же день я улетела в Москву.
«До сих пор задаюсь вопросом, чем он меня очаровал»
— Как вы познакомились с Романом Протасевичем?
— Важно знать обо мне одну вещь: у меня фактически было расстройство пищевого поведения. Несколько лет я была крайне худой: при росте 171–172 сантиметра весила всего 46–47 килограммов.
В какой-то момент моя жизнь практически полностью свелась к отношениям с едой. Меня не интересовали ни мужчины, ни какие-то другие стороны жизни. Казалось, что у меня есть только еда, постоянные мысли о ней и бесконечная борьба с собственным голодом.
Со временем я начала пытаться выбраться из этого состояния, потому что понимала: все может закончиться тем, что я просто умру. Начали сыпаться зубы, выпадали волосы, организм был истощен. Казалось, что от меня самой почти ничего не осталось, кроме этого постоянного голода и мыслей о еде.
И тогда подумала: может быть, мне стоит попробовать построить отношения с кем-то, чтобы переключиться, направить внимание на что-то за пределами этой бесконечной борьбы с собой. Так мы с Протасевичем и начали встречаться — совершенно случайно. В 2020 году, где-то в сентябре или октябре, мы собрались общей компанией в баре «Библиотека» в Вильнюсе, чтобы встретиться после разлуки из-за ковида, продегустировать разные сорта пива и наконец поговорить. И он в этот день появился в этой компании.
— Вы знали, что он работает на NEXTA?
— Да, знала, кто он такой, но не то чтобы особенно им интересовалась. А потом мы познакомились, и оказалось, что у нас много общего. Мы много смеялись, разговаривали, и мне было с ним действительно интересно. Я по своей натуре сапиосексуал — меня привлекают умные, эрудированные люди, а Рома действительно был интересным собеседником. Между нами возникла химия. На тот момент у него была девушка, но я об этом не знала.
Я жила отдельно, а он тогда снимал номер в отеле в Вильнюсе. Еще действовали ковидные ограничения, все было довольно неопределенно. И, наверное, недели через две-три после знакомства он переехал ко мне.
— Вам кто-нибудь рассказывал о нем негативные вещи?
— Нет. Вообще. В тот период все происходило настолько сумбурно, что было сложно разобраться, кто есть кто и кому можно доверять. Было ощущение, что мы все вроде бы в одной лодке, но еще сами толком не понимали, кто в ней находится. И, как мне кажется, это сыграло с нами злую шутку.
— Чем он вас очаровал?
— Я до сих пор задаюсь этим вопросом, и у меня пока нет на него ответа. Я очень люблю мужчин, которые умнее меня: более эрудированных, умеющих интересно подать информацию, увлечь разговором, заставить тебя думать. Роман действительно умный. Но при этом, на мой теперешний взгляд, морально слабый. Возможно, если бы он не оказался настолько слабым в этом смысле, он бы уже давно был здесь.
В тот день, когда я думала, что меня убьют, что я умру, у меня даже мысли не возникло пойти к силовикам и сказать: «Я сейчас вам все расскажу». У меня не было такого желания. А у Романа, как я понимаю, было. И в тот день, когда меня повезли на Окрестина, он поехал в Следственный комитет практически на всю ночь.
— Вы упоминали, что к маю 2021 года у вас стали разлаживаться отношения. А почему?
— Я хотела расстаться с Романом еще до того, как мы вернулись в Вильнюс. Больше не выдерживала его безразличия. Я из тех девушек, которым нужно внимание: чтобы со мной разговаривали, проводили время, чтобы я чувствовала, что я для человека в приоритете. Мне хотелось, чтобы наши отношения были для него важнее.
— Как вы узнали, что Протасевич женился, и что чувствовали?
— Я уже была в колонии, когда оперативные сотрудники с явным удовольствием сообщили мне эту новость. Они буквально злорадствовали: «Ха-ха-ха, смотри что! Порадуйся». Мне было очень обидно. Не то чтобы Роман все еще меня интересовал. Это была скорее боль за себя. Я себя жалела и не понимала, как можно настолько грязно поступить с другим человеком. Было обидно от того, как все это произошло, как будто меня выставили дурой. И, наверное, больше всего задевало именно это — не столько то, что он женился, сколько то, как со мной обошлись. Хотя и новость о женитьбе сразу же после вынесения приговора больше смахивает на фарс.
— Недавно Роман снова женился. Что думаете по этому поводу?
— Я узнала об этом от мамы и буквально недавно. Она прислала мне сообщение о его женитьбе и написала что-то вроде: «Прикинь, вот это прикол». А я ответила: «Хм, и правда прикольно. У меня еще ни одного брака нет, потому что очень осторожно подхожу к этому вопросу. А Роман уже в третий раз женат». При этом уверена, что за всем этим стоит очень хорошо продуманная программа. По крайней мере, у меня складывается такое впечатление: слишком уж все выверено по времени, по срокам и по последовательности событий. Мне трудно поверить, что все это просто случайное совпадение.
— У Романа как-то менялось восприятие себя после массовых маршей в Беларуси, интервью российскому блогеру Юрию Дудю?
— Да. У него был период, когда он думал, что его недооценивают, причем незаслуженно: «Я же столько всего сделал, я же такой классный парень, я же все хорошо делаю?»
— А чего он хотел?
— Признания, чтобы сидеть в Офисе Тихановской и говорить, как нужно делать. А его туда не допустили, и поэтому у него была такая травма.
— У вас есть ответ, почему, скажем так, из борца с режимом он стал пропагандистом? Появилась даже его авторская передача на СТВ, где он в смокинге под музыку из фильма «Джеймс Бонд» «раскрывает секреты беглых».
— Я, слава Богу, не видела этого. Под музыку из «Джеймса Бонда» и в смокинге? Ой, позорище.
— Вы разочаровались в Романе Протасевиче?
— Безусловно. Я не хочу уходить в какие-то радикальные феминистские рассуждения, но практика показала, что женщины в подобных обстоятельствах могут оказаться гораздо более стойкими и принципиальными. По крайней мере, мой собственный опыт заставляет меня так думать.
— В письмах родителям, которые попадали в прессу, вы писали, что Роман — жертва. Сейчас вы так же считаете?
— Да, он жертва. Но не такая, как жертвы домашнего или сексуального насилия. Он, на мой взгляд, жертва собственной слабости. Мне его жаль, потому что он принял решение, которое, как я считаю, оказалось в корне неверным. И жаль, что он не нашел в себе сил принять свою судьбу. Если бы он с самого начала смирился с тем, что, как ему казалось, его ждет, если бы не пытался любой ценой избежать того сценария, который нарисовал у себя в голове, возможно, он прошел бы этот путь более или менее достойно.
Я помню, как однажды разговаривала с отцом о Романе. Возмущалась: «Как вообще можно так сдавать людей? Как ты не понимаешь, что они ведь тоже скоро сядут?» А отец ответил мне: «Сонь, когда ты начинаешь сдавать, ты уже сдаешь до конца». Здесь нельзя наполовину. Если ты на это пошел, то, по сути, уже переступил черту. Тогда он сказал мне еще одну фразу, которую я хорошо запомнила: «Вот ты, Сонь, помолчала, получила свое, и мы тебя вытащили».
И мне жаль, что Роман не принял другого решения. Возможно, тогда не было бы сотен людей, которые сейчас испытывают к нему ненависть и хотят, чтобы он ответил за свои поступки. Мне кажется, беларусские спецслужбы пока достаточно мягко с ним обходятся. Возможно, они понимают, что в тюрьме ему может грозить серьезная опасность: слишком много людей пострадали в результате его действий. Мне кажется, он плохо закончит. Но я никогда не желала ему зла. Несмотря на все, что произошло, не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое.
— Вы не думаете, что ему пришлось это делать, так как на него сильно давили?
— Нет, во всяком случае, не сильнее, чем на всех остальных.
— Может, у него есть вариант как-то исправить ситуацию?
— Мне кажется, он уже ничего не исправит. Я как-то пыталась представить себя на его месте. И получалось, что здесь ты чужой, а там, в Беларуси, тоже враг и тоже чужой. И где тогда твое место? Нигде. Тебя не принимают ни в Европе, ни в Беларуси. И, как мне кажется, это уже не изменить. Как бы ты ни пытался, как бы ни вертелся, ни подбирал правильные слова, ни говорил то, что от тебя хотят услышать, — это ничего не изменит. Ты все равно останешься чужим.
— Если бы вы увидели его сейчас, что бы ему сказали?
— Прошла бы мимо. Ничего не сказала бы. У меня нет к нему ни злости, ни агрессии — пустота и легкая жалость.
«Я называю себя эмоциональным жирафом: до меня все доходит гораздо позже»
— Последние новости о вашей судьбе после помилования были в 2023 году. Тогда стало известно, что вы уехали в ОАЭ, а потом — в Таиланд. Что было дальше?
— Действительно, вылетала из Москвы через ОАЭ в Таиланд, потому что мой отец уже больше десяти лет постоянно живет там. Он крайне редко возвращается в Россию, у него там свои дела, но я к этому никакого отношения не имею.
В Таиланде провела около девяти месяцев. И там было потрясающе. Словно просто вышла из одной двери и вошла в другую — переступила порог, все. Никаких особенных эмоций, никаких переживаний. Как будто ничего не произошло.
Я сама называю себя эмоциональным жирафом: до меня все доходит гораздо позже. Больше года вообще не плакала — ни единой слезинки. И только когда умер Алексей Навальный и я слушала выступление его жены, во мне впервые что-то отозвалось. Тогда проронила скупую, но все же слезу. Слишком больно было смотреть выступление жены, муж которой погиб.
— Когда к вам пришло осознание всего произошедшего?
— Первые шесть-семь месяцев в Вильнюсе я чувствовала себя нормально. А потом — накрыло. Все, что произошло, словно начало догонять меня разом. У меня была тяжелейшая депрессия. Я чувствовала, что осталась один на один со всей своей болью, со всем пережитым. Не понимала, что со мной происходит и как со всем этим справиться.
— Как вы выкарабкались? Многие уходят в алкогольную зависимость… Что вам помогло?
— Не могу сказать, что у меня не было срывов и падений или что я полностью из этого вышла. Скорее, я учусь с этим жить. В какой-то день поняла, что сама уже не справляюсь и мне нужна медицинская помощь. Пришлось признать, что нельзя просто взять и заставить себя забыть все, что произошло.
Постепенно я начала возвращаться к обычной жизни: работать, строить отношения, заниматься повседневными делами. Мне помогает то, что рядом есть люди, с которыми чувствую себя в безопасности, и то, что у меня снова появляются собственные планы на будущее.
А еще мне очень близка фраза из сериала «Рассказ служанки»: «Не дай ублюдкам себя доконать». Наверное, именно с этим я и живу. Не хочу, чтобы все, что со мной сделали, в итоге лишило меня еще и оставшейся жизни.
При этом все произошедшее сильно меня изменило. Я стала жестче, иногда даже агрессивнее. Перестала быть хорошей девочкой для всех — той, которая старается никого не обидеть и готова терпеть неудобства ради чужого комфорта. Теперь, если со мной обращаются плохо, я могу ответить. Мне больше не обязательно молчать, улыбаться и делать вид, что ничего не произошло.
В публичное пространство я тоже начала более-менее возвращаться буквально недавно. Теперь я не избегаю встреч с политзаключенными, не боюсь появляться на камеру.
Раньше я постоянно думала о том, кто меня увидит, что обо мне скажут и к чему это может привести. А сейчас мне просто надоело жить в мыслях об этом. Это деструктивно. Больше не хочу прятаться. Я больше не боюсь. Мне все равно.
— Каких обвинений вы раньше боялись?
— Боялась, что меня начнут обвинять в том, чего я не делала. В том, что будто именно я сдавала людей. Боялась, что обо мне будут распространять какие-то истории, что все это может отразиться на родителях и из-за меня проблемы возникнут и у них. Поэтому старалась быть максимально незаметной, лишний раз не появляться публично и не привлекать к себе внимания. Но в какой-то момент пришла к выводу, что не могу всю жизнь жить в страхе перед тем, что обо мне подумают или скажут другие. Не могу контролировать чужие слова и обвинения, но могу решать, как мне жить самой. И когда я это осознала, стало гораздо легче.
Не могу сказать, что сейчас живу какую-то идеальную жизнь мечты. У эмигранта хватает своих сложностей: язык, документы, поиск работы, необходимость заново выстраивать жизнь практически с нуля. Но все это гораздо лучше, чем жить в стране, где ты даже не можешь спокойно собраться с другими людьми и похлопать в ладоши, не опасаясь последствий. Я не хочу возвращаться к такой жизни.
— Где вы сейчас работаете? Устроились по профессии?
— Нет, и вряд ли когда-нибудь смогу в ближайшем будущем подтвердить свой диплом на практике. Здесь литовский язык, литовское право, другая правовая система. Чтобы снова работать юристом по специальности, мне, наверное, пришлось бы еще от трех до шести лет потратить на учебу и подтверждение квалификации. Теперь работаю, но больших денег я пока не зарабатываю, и основную часть наших расходов покрывает мой мужчина. Но при этом на свои «хотелки» мне хватает, и это уже хорошо. Мне важно иметь собственную работу и свои деньги.
Да-да, я сейчас в отношениях. Молодой человек у меня замечательный: понимает меня, даже когда я молчу и ничего не объясняю, а еще прекрасно готовит. Так что я уже набрала пять-семь килограммов (смеется). В общем, три в одном: любимый мужчина, лучшая компания и личный повар.
В планах пойти учиться на дизайнера интерьеров. Понимаю, что сейчас искусственный интеллект постепенно захватывает все сферы, в том числе дизайн, но мне кажется, что у меня есть вкус. Мне нравится придумывать, сочетать цвета, работать с пространством. Хочется попробовать себя в чем-то новом.
Также еще я воспитываю собаку. Так что у меня есть чем заняться и помимо работы (смеется). Это золотистый ретривер. Я брала ее у заводчика и уже потом узнала, что ее зовут Сона. Вот такое совпадение.
— Знаете, что вы известный человек в Европе? Портреты вас и Романа с призывом освободить вас висели в аэропортах.
— Нет. До сих пор не знала (улыбается). Серьезно?
— Да. А вы не замечали, что вас узнают на улицах?
— Да, бывает. Однажды был такой случай. У меня был ранний вылет из Вильнюса в Грузию. Я сидела в зале ожидания и заметила, что молодой парень слишком часто и пристально на меня смотрит. Уже по прилете, когда мы ждали багаж, он подошел ко мне и сказал всего одну фразу: «У вас очень красивая фамилия».
