Сейчас 32-летний Юрий Арошидзе — успешный американский бизнесмен, сооснователь фонда Protez Foundation. Недавно мужчина получил награду от Владимира Зеленского. Но еще ребенком он бегал по улицам Несвижа, где родился в украинско-грузинской семье. В Беларуси Юрий отслужил в армии, окончил вуз — и переехал с семьей в США, осуществив детскую мечту. Теперь благодаря уроженцу нашей страны сотни пострадавших на войне украинцев получают протезы, его проект растет, а медиа южной соседки даже приписывают Арошидзе роман с певицей Тиной Кароль. «Зеркало» поговорило с ним.
«Было понятно, что будущее в Беларуси, пока такая обстановка в стране, не сильно реалистично»
— Давайте начнем с детства в Беларуси. Ваш отец по национальности грузин, мама украинка — как они оказались в Несвиже?
— Родители познакомились, когда папа после армии поехал учиться в университет в Украине, вроде бы в Краматорске. Тогда они были еще студентами. И потом, когда Советский Союз развалился, в Украине ситуация была не очень, а по маминой линии часть семьи еще до этого уехала в Беларусь. И эти родственники говорили: «У нас тут все есть, и в магазинах [всего хватает], переезжайте». Родители и переехали.
Родственники жили возле Несвижа (там есть деревня Ужанка), поэтому родители обосновались в самом городе. Как только переехали, в 1994-м я и родился. Там закончил школу. Смысла продолжать учиться в Беларуси я особо не видел, но меня заставили — поступил в школу бизнеса. Но мне неинтересно было, к тому же я понимал, что ни один беларусский диплом не будет котироваться, если я поеду в Америку. После университета ушел в армию.
Свой опыт в беларусской армии Юрий в одном из предыдущих интервью описывал как полтора года, когда «жизнь словно прекращается, и ты деградируешь». По его словам, никакого обучения там не было, зато в каждой части, где он находился, мужчина сталкивался с дедовщиной. «На мой взгляд, беларусская армия — это не про долг, честь и достоинство, <…> это место, где ты круглые сутки чувствуешь унижение», — рассказывал он.
После армии я отправился в Польшу, думал там обустраиваться — не сразу в Америку уехал. Полгода или год там прожил, уже не помню. И потом только с семьей переехал в США. А тут уже жизнь по-другому понеслась.
— То есть вы с самого начала не рассматривали свое будущее в Беларуси? Когда заканчивали школу, хотели оставаться или уезжать?
— Еще в детстве дядя, который жил в Америке, присылал посылки, журналы. Я тогда смотрел на это, и эта страна стала мечтой, целью. Тем более что мы жили бедно в Беларуси в детстве, в деревне коров пасли.
[Повзрослев,] понимал из путешествий, насколько развиваются другие страны, сколько там свободы, движения в бизнесе, в карьере. Видел, что Беларусь сильно отстает от этого. А ты молодой, активный, хочешь жить и развиваться. На тот момент было понятно, что [успешное] будущее в Беларуси, пока такая обстановка в стране, не сильно реалистично.
Я все больше и больше понимал: если хочу развиваться, что-то делать, мне нужно двигаться дальше. Я еще в школе говорил это, а замдиректора по воспитательной работе смеялась: «Какая Америка, куда ты поедешь? Посмотри вокруг». Мол, пацан из деревни, о чем ты? Но это стало мечтой, которая реализовалась.
— А сами себя в плане национальности и принадлежности как определяете?
— Меня журналисты всегда спрашивают, кто ты по национальности. Я обычно говорю так: у меня кровь грузинская, горячая, сто процентов, душа больше украинская, менталитет американский, а родился в Беларуси. Паспорт уже тоже американский, я гражданин США. Сегодня (мы разговаривали 15 октября. — Прим. ред.) должен новый прийти, закончились странички.
А насчет Украины — бабушка, которая там жила, с нами вместе иммигрировала в Америку. Я был у нее один раз в гостях в детстве, и еще один раз был там в детском лагере, лет 10–12 мне было. Поэтому не скажу, что Украина для меня прямо родной дом. Да, корни оттуда: мама украинка, бабушка. Но когда говорим про войну, это совсем другое. Даже если бы я не был со страной вообще никак связан, я бы все равно уделял много времени [помощи людям].
«Если бы приехали с деньгами, не было бы мотивации заработать на жизнь»
— Сколько вам было лет, когда переехали в США?
— Мы всей семьей иммигрировали восемь лет назад, мне было 23 года.
— Чем занимались первое время? Вы рассказывали раньше в интервью, что вначале брались за любую работу.
— Понятно, когда переезжаешь в Америку, [непросто]. Там две составляющие: ментальная, потому что нету друзей, нету круга общения, все надо с нуля начинать. Пока обрастешь друзьями, коммуникациями, контактами, это очень сложно.
Второй момент — финансовый. Мы специально в Америку приехали вообще без денег. У меня было полторы тысячи [долларов], у родителей тоже что-то. Потому что перед этим мы в Грузии купили недвижимость за все наши сбережения, а в Америке хотели все начать с нуля. Подумали, что, если бы приехали с деньгами, могли бы машину купить сразу, еще что-то — но тогда не было бы мотивации заработать на жизнь. А так мы приехали, сняли в аренду дом. Пока делали все документы, я устроился на стройку.
На второй или третий год мы уже свой дом построили. Сейчас родители там живут. За это время все очень поднялись, у меня бизнес пошел. После стройки я начал [создавать] траковую компанию (предприятие, которое занимается коммерческими автомобильными грузоперевозками. — Прим. ред.). Занимался этим, параллельно с группой партнеров кафешку в Минске открывали.
До начала войны жизнь была шикарнейшая. Я много путешествовал. Даже стало в какой-то момент скучно: миллионы долларов мне не надо, а на жизнь такую, чтобы жить хорошо, хватало.
— А как получилось за такой короткий срок сделать успешный бизнес в грузоперевозках?
— Всегда думают, что для этого надо посчитать капитал, вложиться [большими деньгами] сразу. Но обычно любой бизнес ты начинаешь сам. Даже скажу больше: я сначала устроился в компанию, которая этим занималась, увидел, что это прибыльно, изучил все изнутри. Потом взял себе трак (тягач. — Прим. ред.), ездил сам. Потом взял водителя, еще трак, еще водителя. Связался с диспетчерской компанией, где тоже работали беларусы. Они на водителей распределяли грузы, а потом я уже управлял водителями и всем.
Не было такого, чтобы я взял миллион долларов, купил кучу траков: «Давайте, работайте». Обычно бизнес начинается, как говорят, с гаража.
Ну и у меня характер такой: постоянно искать возможности, добиваться целей. Каждый успешен в своем направлении. Мой плюс — это лидерство, характер. Я мечтал о чем-то — я этого добиваюсь.
Даже сейчас в Protez Foundation: то, что мы за очень короткий срок выросли в международную огромную компанию, это тоже показатель, что мы — лидеры, которые ищут возможности и добиваются всего, чего хотят.
«Лучше терять то, что ты мог бы получить в бизнесе, но менять жизни тысячи людей»
— Давайте вернемся в первые дни войны, когда еще не было понятно, что делать и как помочь. Какой была ваша реакция, когда узнали о нападении России на Украину?
— Я дома был. Перед тем как война началась, было много слухов: будет, не будет. Мы обсуждали, не верили, думали, что это бред: в XXI веке начать полномасштабную войну. Это же нереально, мир по-другому устроен сейчас.
Понятное дело, что, когда началось, все были в шоке, вообще не верилось. Понимаешь, что и Беларусь рядом. Я же думал, скоро, может, Беларусь свободной станет (в интервью изданию «Салідарнасць» Юрий рассказывал, что в 2020 году «не спал, не ел, смотрел новости», наблюдая за тем, что происходит, и надеялся, что протест победит; из США тогда выезжать не мог, поэтому поддерживал финансово тех, кому нужно было оплатить штраф или срочно бежать из страны. — Прим. ред.), а тут она была задействована в этих процессах, через территорию [шли российские войска].
Эмоционально была очень большая яма: в офисе у меня стояла куча экранов, и я смотрел все новости одновременно, потому что непонятно было, на каком этапе выживания страна. Казалось, что может сегодня все и закончиться [гибелью государства]. У меня друзья в Украине — переживал за них. В России друзья были, но сейчас не общаюсь ни с кем. Я думал, они все адекватные, но всех перепрошили как будто.
Когда Украина стабилизировалась [в обороне], стало понятно, что она держится, дала отпор, это было очень круто. Это давало мотивацию: не сдаемся. А потом хлынула волна мигрантов: женщины, дети. Мы семьей начали включаться помогать: с едой, с размещением, с документами.
Потом родилась идея по протезированию: в мае 2022 года мы (с Яковом Градинаром — врачом родом из Украины, который более 18 лет живет и работает в США; на момент знакомства с Юрием он был маркет-президентом клиники в Миннеаполисе. — Прим. ред.) открыли организацию и начали подготовку первых пациентов. Сначала думали, привезем только пять военных и запротезируем. А потом все стало двигаться — и в итоге мы выросли в международную организацию со своей экосистемой.
— Я правильно понимаю, что вы в том числе вкладывали свои личные средства в фонд?
— Когда мы начали, то открывали офис и покупали туда мебель за свои деньги. Вообще весь первый год мы даже не на зарплате были, сами себя обеспечивали, жили на сбережения. Только через год или через полтора перешли на зарплату, когда поняли, что впереди куча работы и мы хотим в этом направлении двигаться.
Из транспортного бизнеса я тоже ушел: не мог совмещать и траковую компанию, и фонд. Поэтому выбрал миссию: достаток был, а мне хотелось делать больше, чем просто бизнес и деньги. И я не о том, что деньги не важны и мне это не надо — надо. Но когда ты понимаешь, что жизнь коротка, зациклиться на «работа — дом, работа — бизнес — дом» скучно. Лучше терять финансово то, что ты мог бы получить в бизнесе, но менять жизни тысячи людей.
Мы с Яковом похожи характером, мы постоянно в процессе: что еще делать, кому помочь? Сейчас возим в Америку детей, которые потеряли родителей из-за войны. В этом году около сотни ребят приехало в Америку на ретрит, чтобы увидеть страну, реабилитироваться.
— Помните, какое впечатление на вас произвела самая первая группа людей, которую вы привезли на протезирование?
— Из-за того, что я не связан с медициной, для меня это все было шоком. Пациенты присылали фото из госпиталя: кровь, мясо. Показывали: «У меня такая стадия, мне надо будет скоро протезирование». Надо было время, чтобы я морально это принял.
Когда начали приезжать, мы в первый день делали людям временные протезы. Они прилетают — и сразу ходят. Мотивация мгновенно возрастает. Когда мы это видели, можно было прослезиться: пациенты на коляске были, на костылях, а тут — ходят, довольные. Это мотивирует и сегодня.
Конечно, бывают сложные кейсы. В протезировании есть и физическая составляющая, и ментальная. Ты можешь дать крутой протез, но если человек не запрограммирован тренироваться, успеха не будет. За таких пациентов печально, это разочаровывает. С другой стороны, мы им даем шанс, а они сами выбирают, как быть. Некоторые говорят: «Я уже привык без протеза, на полочку положил, лежит».
Но в основном к нам приезжают молодые, активные люди. Вчера он был водителем, работником компании, менеджером, сегодня идет на войну — сам не ожидает, что ампутацию получит. Для него шок. И таким часто только дай протез — они уже бегают.
«В Америку привозим протезировать самые сложные кейсы, за которые в Украине пока не берутся»
— Вы рассказывали в интервью, что сами занимались отбором пациентов на протезирование, сопровождением. Что еще вы делали в начале работы фонда?
— Когда мы были вдвоем [с Яковом], я занимался отбором, коммуницировал с посольством, покупал билеты на самолет, организовывал транспорт. У нас в доме шесть комнат, в свободных тогда жили военные. На машине сам возил их в клинику, по всем фронтам работали.
Когда начали разрастаться, этим стали заниматься другие люди. Сейчас через инфраструктуру Protez Foundation проходит до ста пациентов в месяц. Я уже всех в лицо не знаю, работает большая команда — у нас на сегодня около 110 человек в организации.
Но я постоянно захожу в протезный центр, общаюсь на обеде с пациентами, знакомлюсь. Контакт держим.
— Как сейчас устроена работа Protez Foundation?
— На сегодня у нас три протезных центра в Украине, четвертый открывается, а пятый мы еще достраиваем. В Америке один.
Еще мы открыли академию по обучению протезированию, проводим огромнейшие конференции. В США привозим протезировать самые сложные кейсы, за которые в Украине пока не берутся.
Ко всем, кого мы берем, у нас индивидуальный подход. Протезирование и реабилитация идут в комплексе, ментальная в том числе. Само нахождение в Америке уже как реабилитация: нет обстрелов, нет тревог, новая страна.
Что касается сроков, то кто-то может за две недели начать пользоваться протезом, кому-то надо полгода находиться здесь у нас со сложными ампутациями. Особенно если верхние конечности, три конечности или высокие ампутации (когда удалена большая часть руки или ноги. — Прим. ред.), нужно больше времени. Есть пациенты, которые до полугода находятся у нас на протезировании. <...>
Сначала мы принимали военных, потому что те выплаты, которые им даются на протезирование, не закрывают все. Государство дает дешевые протезы, нефункциональные. А для детей и для гражданских эти выплаты еще меньше, копейки. Когда мы это увидели, начали принимать и гражданских, которые пострадали от войны: женщины, дети в приоритете.
К детям у нас вообще отдельный подход: мы берем их, и если ДТП было, онкологическое заболевание. Потому что понимаем, что государство не покрывает все. Тем более ребенок растет, протез надо постоянно менять. Но вообще протезируем больше военных, потому что их больше. Детей, слава богу, мало.
— И все это оплачивается за счет средств фонда?
— Да, мы оплачиваем полностью все, в том числе билет, визу, проживание, транспорт, еду. Под это ищем донора. Бывают ситуации, когда пациент сам открыл сбор и насобирал какую-то сумму — тогда мы закрываем только запчасти. Либо иногда работодатель военного говорит: «Я закрою запчасти, оплачу». Если есть такие возможности, мы их используем.
Протезирование — это очень дорого. Поэтому мы фандрайзим, ищем деньги, доноров. Постоянно надо просить, каждый день этим занимаемся, но по-другому никак. Сейчас у нас 4000 доноров из 40 стран мира, которые нас поддерживают. Приходят из Европы, из Африки, из Канады — люди донатят, видят нас в новостях, социальных сетях, поддерживают. Есть один стратегический большой американский донор, который закрывает около 30% бюджета. Плюс большая поддержка — украинские комьюнити в Штатах.
Люди видят результат работы: пациенты ходят, пациенты счастливы. Видят нашу прозрачность. Донор, если хочет, может посмотреть всю бухгалтерию, плюс мы проходим государственные аудиты. И в нас видят хорошего партнера, который правильно использует средства, делает благое дело, протезирует, помогает, проводит реабилитацию, поэтому и поддерживают.
«Самое жесткое — это дети, у которых ампутации из-за войны»
— Вы говорили, что много работы и сейчас большая нагрузка. Сколько времени в день можете быть заняты работой?
— Я работаю… Ну вот сегодня в 05.30 проснулся и до 22.00 точно на связи по рабочим процессам.
— И так каждый день?
— Я стараюсь в субботу брать выходной: вообще ни с кем не коммуницирую, никому не отвечаю. Могу целый день спать, отдыхать, чтобы перезагрузиться, потому что нужен человеческий ресурс.
Из-за того, что Украина в одном часовом поясе, а Америка в другом, мне надо проснуться рано, чтобы по киевскому времени хотя бы был обед, и успеть за рабочее время решить вопросы. Я сейчас в офисе, 10.00 в США, с Украиной нужно еще пару вопросов закрыть. Потом придет американская команда — буду с ними работать.
Когда прихожу вечером домой, работаю над стратегическими вопросами, которые от меня зависят. Посидеть, попланировать. Потому что, когда ты постоянно с людьми, не можешь подумать про другие вещи.
Это же наша миссия и призвание. Физически устаешь, но ментально нет, потому что, когда работа твоя, кайфуешь от того, что делаешь. Если можно было бы добавить часов в сутки, я бы еще больше работал, потому что это приносит удовольствие. Когда видишь, что организация разрастается, мы становимся международными (сейчас в Европе открываем представительство)… Это мотивирует, потому что это результат твоей работы, результат работы всей команды.
— Возвращаясь к историям, к людям. Есть истории, которые вас больше всего тронули, шокировали? Особенно в то время, когда вы сами обрабатывали все заявки.
— Самое жесткое — это дети, у которых ампутации из-за войны. Дети не заслужили такого. К подобному мне надо было долго привыкать.
Когда это военные — война есть война, тут понятно. Это тоже ненормально, но они осознанно идут защищать страну, идут воевать против врага. А когда ребенок, подросток на стадионе в Мариуполе играет в футбол со своими друзьями, русский дрон скидывает гранату на них — друг погибает, а у него одна нога ампутирована, другая парализована…
Смотришь такие истории, думаешь: как, почему? Тот же оператор дрона — он же видел, что это дети. Зачем ты это делаешь? Где совесть, где человечность? Это не укладывается в голове никаким образом.
По детям много таких историй. Это самое сложное, потому что у них портится жизнь полностью, и ты никак не можешь вернуть им руку или ногу. Это сложно, до слез. Когда ты видишь эти истории, сердце разрывается.
С военными тоже: молодые активные парни, прилет ракеты — двух ног нет. А они продолжают, несмотря на то что у них нет конечностей, спортом заниматься, жениться, заводить детей. Жизнь продолжается не хуже, чем у тебя.
Яков, с которым мы вместе открыли Protez Foundation, всегда говорит: «Иногда заходишь в протезный центр и думаешь, что это ты инвалид, ты ограничен во всем, а не человек, который напротив тебя. Он не ограничен, живет своей жизнью». Это мотивирует.
— А сколько лет самому младшему пациенту было?
— Я как раз в Закарпатье с ним встречался — четыре, может, пять лет. Совсем ребенок.
— Вы говорили, что вышли на уровень общения с украинскими чиновниками, а недавно вам вручил орден Владимир Зеленский. Что для вас значат такие награды, признание на уровне руководства Украины?
— Это уже второе наше награждение от Зеленского (первое в 2023-м было, его принимал Яков). Это результат работы всей команды Protez Foundation, признание, что мы серьезную работу делаем для Украины. Президент же не всех подряд награждает. Это доверие, которое мотивирует команду, меня лично. Потому что это останется в истории.
В 32 года получить награждение от президента страны, тем более не той, гражданином которой ты являешься, — понятное дело, это приятно. Детям есть что рассказывать. Уже можешь говорить: «Смотри, тут фотография с президентом, тут награждение за это, тут награждение за то».
Понятно, что это шутка и мы делаем это не для награды, не для признания. Даже если б нас не наградили, все равно мы понимаем, что делаем большую работу, и будем продолжать ее делать.
«Мы видим, сколько есть людей, которые нуждаются в помощи»
— Вы упомянули, что недавно были в Украине. Как часто туда ездите?
— Я в этом году был девять месяцев там, потому что там команда разрасталась, структурировалась, открывали новые направления. Надо было время, а кататься туда-сюда такое себе удовольствие.
— Вам уже задавали вопрос об отношении к беларусам в Украине. Из последнего вашего опыта, как реагируют на то, что вы родились в нашей стране?
— У меня была одна ситуация, еще давно, когда пограничник придрался, потому что я по беларусскому паспорту заезжал. А больше как-то не было. Украинцы больше к русским плохо относятся. Жесткого хейта я никогда не чувствовал.
— А каково вам было эти девять месяцев в Украине?
— Очень сложно. Я жил в Киеве, и это постоянно обстрелы, прилеты, тревоги, постоянно что-то взрывается. Когда вернулся сюда, понял, насколько все это влияло на жизнь: ты постоянно задолбанный, постоянно в стрессе.
Я понимаю людей, которые там постоянно живут. Сложная обстановка, сложная ситуация для всех, без перерыва шарашат.
— Говоря об Украине, не могу не спросить: у вас в Instagram много фотографий с Тиной Кароль. Как вы с ней познакомились?
— Не буду сильно подробности раскрывать. Мы познакомились, когда она была у нас на гала-вечере. Потом мы пригласили ее на второй, когда у нас были благотворительные ужины, она приезжала. Так мы подружились, законнектились и общаемся.
— Она поддерживает фонд?
— Мы больших коллабораций не делали, но, когда были благотворительные мероприятия, она приезжала, общалась с военными. У нее свой фонд по онкологическим заболеваниям, она больше на этом фокусирует свою помощь. Постоянного сотрудничества нет, но, когда надо, Тина подключается, она всегда открыта, всегда поддерживает военных.
— В украинских медиа много писали о вашем с ней романе. Можете прокомментировать это?
— Как сказала Тина, на заборе тоже пишут (улыбается).
— Как вы все происходящее вокруг вас воспринимаете, есть ли гордость за себя?
— Вообще [такими категориями] не думаю, серьезно. Во-первых, нет времени думать про это, потому что куча работы. Во-вторых, так думать опасно, можно корону словить.
Кто-то тоже так делает, кто-то еще больше делает. Мы рады, что реализуем наш потенциал. Я бы чувствовал себя хуже, если бы понимал, что могу больше, а не делаю, потому что постоянно чего-то боюсь и дома сижу.
Сейчас я четко могу сказать, что на пенсии буду говорить, что прожил счастливую жизнь, делал правильные вещи, помогал людям. Мне уже не стыдно за свою жизнь. И слава богу, что нема короны и таких вопросов к себе: «Я уже столько сделал, я такой молодец, король, сколько контактов».
— Если говорить о планах, все сосредоточено на Protez Foundation?
— Да, сейчас фокус только на фонде. Я не вижу другого плана на свою жизнь. Понятно, что все меняется, никогда не знаешь, что будет завтра.
У нас есть стратегия на пять-десять лет, мы по ней двигаемся. Идеи рождаются быстрее, чем мы их реализуем. Были бы возможности финансовые, мы бы уже горы перевернули. Хочется больше помогать.
Мы видим, сколько есть людей, которые нуждаются в поддержке. В будущем хотим не только Украине помогать, но и людям по всему миру. Чтобы все знали, что есть такой гуманитарный проект Protez Foundation, который занимается протезированием и реабилитацией. Из-за того, что мы имеем огромный опыт и экспертизу, было бы странно через какое-то время просто закрыться. Потому что проблема протезирования в мире очень большая, и не все государства могут закрыть, не всем могут помочь. А мы хотим и можем.
И это круто — жить не для себя, а для других.
Поблагодарить за статью